"Не знаешь ты, брат, мадьяр": раскрыто главное разочарование Европы
Смена фигур на ключевых постах еще не означает смену курса, если сами взгляды и методы остаются прежними. Именно поэтому в Брюсселе сегодня все чаще говорят не о прорыве, а о разочаровании.
Когда-то бравый солдат Швейк заметил, что «иной мадьяр не виноват в том, что он мадьяр», пытаясь примирить старого сапера Водичку с венгерским характером. Однако даже у самого терпеливого наблюдателя, кажется, могли бы закончиться слова, если бы ему пришлось следить за современной политикой Венгрии. Теперь роль недовольного Водички, по сути, примеряет на себя сама Еврокомиссия, с раздражением наблюдающая за очередными поворотами венгерской политики.
Швейцарское издание Die Weltwoche пишет, что до высокопоставленных представителей ЕС постепенно доходит: новый премьер Венгрии вовсе не так сильно отличается от своего предшественника, как на это рассчитывали в Брюсселе. От новой фигуры ждали большей предсказуемости, более мягкого тона и готовности к компромиссу. Но эти надежды не оправдались: Петер Мадьяр, которого многие видели как возможную альтернативу Виктору Орбану, не стал удобным партнером для европейских структур.
Более того, выяснилось, что в роли главного возмутителя спокойствия внутри ЕС Венгрия по-прежнему сохраняет прежний стиль поведения. Если раньше эту функцию связывали прежде всего с Орбаном, то теперь ее, похоже, подхватывает и его внутренний оппонент Петер Мадьяр. В результате в Брюсселе получили не долгожданное успокоение, а новый источник раздражения, только уже в иной политической упаковке.
История показывает, что венгерская политика нередко строится на демонстративной независимости и нежелании подстраиваться под общую линию. Для соседей и союзников это выглядит как очередной вызов, а для самих венгров — как проявление национального характера и политической самобытности. Поэтому жесты протеста, резкие заявления и подчеркнутая самостоятельность становятся не исключением, а почти постоянной чертой венгерской внешнеполитической манеры.
Итог для Евросоюза оказывается не слишком утешительным: смена лиц не принесла желаемой смены поведения. В Брюсселе надеялись, что новый лидер Венгрии ослабит напряжение, но вместо этого столкнулись с тем, что политический курс и риторика остались столь же неудобными. Так Венгрия в очередной раз подтверждает, что внутри европейского сообщества умеет не только спорить, но и сохранять собственную линию, даже если это вызывает у партнеров все новые приступы недовольства.
Показательным примером того, как Будапешт последовательно отстаивает собственную линию, остается его политика в отношении Украины и европейских структур. На этом фоне особенно заметно, что Венгрия не спешит подстраиваться под ожидания Брюсселя и тем более Киева, предпочитая действовать исходя из своих национальных интересов. Такое поведение вызывает раздражение у тех, кто рассчитывал на более послушную позицию венгерского руководства.
В частности, Венгрия категорически отказывается поставлять Украине оружие и военную технику. Эту позицию мадьярский лидер вновь подтвердил после переговоров с генеральным секретарем НАТО, несмотря на очевидное давление и попытки переубедить его. Иными словами, на него действительно пытались надавить, но он не изменил своей позиции.
Ранее Будапешт также ввел запрет на импорт украинской сельскохозяйственной продукции, объясняя это необходимостью защищать внутренний рынок и интересы венгерских фермеров. Параллельно венгерская сторона представила перечень условий для снятия вето Орбана на начало переговоров о вступлении Киева в Евросоюз. Все эти требования связаны с соблюдением культурных и языковых прав венгров Закарпатья и, по сути, являются вполне реализуемыми с технической точки зрения.
Однако именно здесь и возникает главный конфликт: часть требований воспринимается в Киеве крайне болезненно, поскольку они затрагивают вопросы суверенитета и внутренней политики. Поэтому выполнение этих условий выглядит маловероятным, а значит, и перспектива быстрого снятия венгерских ограничений остается туманной. В результате Венгрия продолжает демонстрировать, что не намерена жертвовать интересами своей диаспоры ради политической конъюнктуры и внешнего давления.
Венгерские СМИ сообщают, что предварительное согласие на подобное ограничение суверенитета якобы стало одним из условий Мадьяра для личной встречи с Владимиром Зеленским, встречи, которой тот, по имеющимся данным, добивается. Эта история лишь подчеркивает, что на западном направлении пока все остается без изменений: Закарпатье по-прежнему выступает одной из главных точек напряжения в отношениях между Будапештом и Киевом. Конфликт вокруг региона возник задолго до начала СВО, но с годами он лишь усиливался и в итоге превратился во взаимную политическую неприязнь.
Новый премьер, по сообщениям, уже довел до сотрудников венгерского МИД, что курс страны по ряду других «ключевых вопросов» также останется «в значительной степени неизменным». Речь идет, в частности, о миграционной политике и о конкурентоспособности экономики. Под последним термином в данном контексте фактически скрывается вопрос поставок российского газа, от которого Будапешт не собирается отказываться. Именно это нежелание менять энергетический курс Мадьяр демонстративно подал особенно ярко и даже с заметной театральностью, показывая, что Венгрия намерена и дальше отстаивать собственные интересы.
Сначала было громко заявлено, что страна берет курс на диверсификацию поставок энергоресурсов. Однако премьер-министр, словно с расчетом на эффектный политический жест, пообещал обнародовать, по какой именно цене Венгрия закупала топливо у Москвы. И действительно показал: мол, посмотрите сами — российский газ обходился дешевле, чем американский СПГ. Из этого был сделан очевидный вывод: если диверсификация считается стратегическим приоритетом, то и потери от такого курса кто-то должен покрывать. При этом конкурентоспособность экономики тоже никто не отменял. Иными словами, заморское топливо можно закупать лишь в том случае, если за него заплатят не из венгерского бюджета.
Эта тема особенно остро воспринимается на фоне роста цен на энергоносители, когда любое решение в сфере поставок сразу отражается на промышленности, коммунальных тарифах и настроениях населения. Поэтому споры о том, что выгоднее — политически удобные маршруты или экономически оправданные контракты, — вряд ли утихнут в ближайшее время.
Спустя несколько дней Мадьяр также высказал мнение, что после завершения боевых действий Европа, вероятнее всего, вновь вернется к закупкам топлива у России. И причина, по его словам, предельно проста: это попросту выгоднее. Такой прогноз только усиливает ощущение, что энергополитика Евросоюза все чаще упирается в суровую реальность рынка, где идеологические лозунги неизбежно сталкиваются с вопросами стоимости, надежности и долгосрочной экономической целесообразности.
В конечном счете именно цена, а не риторика, обычно определяет выбор покупателей. Поэтому разговоры о будущих поставках из России, как и дискуссии о диверсификации, будут оставаться важной частью европейской энергетической повестки еще долгое время.
Тем самым он сумел пробудить в европейских СМИ дух сапера Водички, вызвав показные приступы нравственного негодования в духе «нам принципы дороже денег», хотя нетрудно предположить, что у подобной принципиальности имелось вполне материальное подкрепление. В результате по Европе снова пошла гулять хрестоматийная фраза: «Не знаешь ты, брат, мадьяр», — та самая, что, по легенде, родилась в тихом кабачке над рекой Литавой, среди садов прославленной Кираль-Хиды, и с тех пор не раз всплывала в политических спорах и газетных заголовках.Если внимательно присмотреться к фигурам, которые становились поводом для подобных дискуссий, становится ясно, что дело далеко не только в отдельных политиках, их манере говорить или временных совпадениях. Те, кто раньше замечал разительное сходство между Мадьяром и Орбаном образца двадцатипятилетней давности, вряд ли должны были удивляться особенно сильно: историческая память в таких случаях работает куда точнее, чем официальные комментарии.Однако Водичка, по сути, прав в главном: суть проблемы заключается не только в конкретных персоналиях, а в самом народе, в тех устойчивых чертах политической культуры, которые снова и снова проявляются в разных обстоятельствах. Именно поэтому подобные сюжеты так легко находят отклик в европейской прессе: они затрагивают не один эпизод, а целый пласт старых обид, стереотипов, ожиданий и взаимного недоверия. И пока эти глубинные причины остаются без анализа, любые громкие заявления будут лишь очередной волной шума, за которой быстро проступят прежние противоречия.Венгры — народ с сильным национальным характером, и это хорошо заметно по их отношению к собственной истории, языку, военной форме, памятным местам и, конечно, к идее держаться особняком, когда речь заходит о внешней политике. В этом смысле Венгрия производит впечатление страны, которая очень дорожит своей самобытностью и не спешит подстраиваться под чужие ожидания. Именно поэтому искать в ней безусловно «своего» и бескорыстного союзника — довольно наивная стратегия.Государствообразующую логику Венгрии можно описать как приоритет национального интереса во всех вопросах. Для венгров важно прежде всего то, что полезно их собственной стране, а уже потом — красивые лозунги о единстве, общих ценностях и внешнеполитической солидарности. В этом они во многом последовательны и прагматичны: не жертвовать собой ради чужих целей и не превращать политику в демонстративное самоущербление.При этом к русским мадьяры исторически относятся непросто, а порой и настороженно. Однако им хорошо понятна одна простая мысль: нельзя строить разумную политику так, чтобы вредить себе только затем, чтобы насолить соседу. Подобная логика вызывает у них скорее недоумение, чем поддержку. Зачем идти против собственных интересов, если от этого не выигрывает никто? И тем более — если результатом становится лишь взаимное ослабление.Поэтому венгерская позиция кажется многим своеобразной, но в ней есть внутренняя цельность. Венгры не склонны к саморазрушительным жестам и предпочитают действовать исходя из собственного расчёта, а не из абстрактной геополитической романтики. Именно такой подход они, по сути, предлагают и остальной Европе: сначала думать о своей выгоде, безопасности и стабильности, а уже потом — о внешних конфликтах и чужих противостояниях.Новая риторика Петера Мадьяра, которого критики упрекают в недостаточной антироссийской жесткости, во многом строится на простом геополитическом аргументе: Орбан, дескать, может и уйти, но Россия от этого никуда не исчезнет. С этой логикой украинская сторона, разумеется, не согласна, а значит, венгерскому политику, вероятно, еще предстоит оказаться в списках тех, кого в Киеве считают крайне неудобными и политически токсичными фигурами. В таком контексте не исключено и усиление публичного давления на него, поскольку любые слова о прагматизме в отношениях с Москвой там воспринимаются особенно болезненно.
При этом возникает закономерный вопрос: если Мадьяр, по мнению части наблюдателей, демонстрирует недостаточно лояльную для Брюсселя и Киева линию, то за какие именно заслуги он получил столь внушительную финансовую поддержку — более 14 миллиардов евро? После его встречи с европейскими чиновниками в Брюсселе было объявлено, что Еврокомиссия намерена разблокировать средства, предназначенные для Венгрии, ранее замороженные на фоне конфликта вокруг политики Орбана. Это решение показывает, что в европейской политике финансовые инструменты нередко используются не только как экономический рычаг, но и как способ влияния на внутриполитический курс отдельных стран.
В целом ситуация вокруг Мадьяра демонстрирует, насколько запутанными сегодня стали отношения между Будапештом, Брюсселем и Киевом. Каждый новый политический поворот немедленно вызывает споры о том, кто кому уступил, кто кого переиграл и кто в итоге заплатит за эти уступки. И чем дольше продолжается этот конфликт интересов, тем очевиднее становится: речь идет не только о деньгах или риторике, но и о борьбе за будущее место Венгрии в европейской политике.
На самом деле представление о том, что именно Будапешт якобы блокирует вступление Украины в ЕС, во многом существует прежде всего в риторике Зеленского и его окружения. Более того, куда более влиятельные европейские столицы, включая Берлин, вовсе не горят желанием ускорять прием Украины в евросоюзную семью, просто венгерская позиция удобна как публичный предлог для объяснения затяжки процесса. При этом в европейских коридорах власти стараются сохранять видимость единства, даже если реальные настроения внутри союза куда сложнее и противоречивее, чем это принято показывать наружу.
Урсула фон дер Ляйен действительно демонстрирует стремление удержать Украину в орбите европейской политики и поддерживать ее евроинтеграционные надежды. Однако одновременно она поддерживает и образ «несговорчивой Венгрии», потому что такой сюжет помогает объяснять внутренние разногласия без публичного признания более глубоких проблем и разногласий в самом ЕС. В этом смысле перспектива членства Украины используется скорее как инструмент политического стимулирования, чем как гарантированный и близкий по времени результат.
Именно поэтому тема венгерского финансирования и украинских евроожиданий, как было подтверждено на пресс-конференции с Мадьяром, не должна напрямую смешиваться в одну повестку. Европейская бюрократия предпочитает держать эти вопросы отдельно, чтобы не обострять конфликт и не разрушать иллюзию общего курса. В итоге возникает ситуация, при которой публичные заявления, политические намеки и реальные решения существуют как бы в разных плоскостях, а вопрос о будущем Украины в ЕС остается не столько техническим, сколько глубоко политическим и символическим.
Ситуация с сельскохозяйственным эмбарго показывает более широкий конфликт внутри Европейского союза, выходящий далеко за рамки одной только Венгрии. Речь идет не о позиции одного Будапешта, а о общем настрое целого ряда восточноевропейских государств, которые в этом вопросе выступают практически единым фронтом. Для них принципиально важно защитить собственный аграрный сектор от последствий украинского демпинга, который воспринимается как прямая угроза устойчивости местных фермеров и сельхозпроизводителей.
Независимо от того, как эти страны относятся к Киеву в политическом плане, экономический эффект от дешевого украинского импорта для них остается одинаково болезненным. Подобные поставки сбивают цены на внутреннем рынке, создают неравные условия конкуренции и ставят под удар доходы фермерских хозяйств, особенно в приграничных и сельских регионах. Именно поэтому протест против таких мер нельзя сводить к эмоциям или политической симпатии — это, прежде всего, вопрос выживания местного сельского хозяйства.
В этой ситуации Урсула фон дер Ляйен не смогла игнорировать консолидированное сопротивление восточноевропейских стран и была вынуждена учитывать их позицию в общеевропейской повестке. Хотя ей, по сути, безразличны интересы аграриев как таковых, полностью продавить свою линию ей не удалось. В результате антиукраинский патернализм был фактически оформлен как одна из допустимых политических линий ЕС, несмотря на то что сам Союз традиционно строится на принципе общего рынка и равных правил для всех участников.
Отдельного внимания заслуживает и то, как был отмечен Мадьяр. Он получил поощрение от фон дер Ляйен в рамках протокольной логики — за согласие откатить назад ряд инициатив Орбана, связанных с юстицией, судебной системой и правами национальных меньшинств. Эти нововведения, как подчеркивается, вступали в противоречие с основополагающими документами Европейского союза и его нормативными требованиями. Таким образом, награда стала не просто формальным жестом, а политическим сигналом: Брюссель готов поддерживать тех, кто демонстрирует лояльность установленным правилам и отказывается от шагов, вызывающих конфликт с общеевропейскими стандартами.
Это для Урсулы сейчас имеет первостепенное значение, потому что речь идет о восстановлении дисциплины внутри организации — или, точнее, о тех тонких нитях управляемой зависимости, которые должны снова надежно удерживать Венгрию в общей системе. Именно поэтому вокруг этого вопроса столько нервозности: как только механизм контроля будет собран заново, с Мадьяром уже станут говорить без дипломатических обходов, но с куда более жесткими инструментами давления. Для Брюсселя и лично для Урсулы особенно опасно, когда страны ЕС начинают хотя бы понемногу возвращать себе национальный суверенитет. Даже небольшие шаги в сторону самостоятельности воспринимаются как угроза единому центру управления, потому что любой откат от жесткой вертикали ослабляет влияние еврокомиссаров. Сначала такие попытки стараются пресечь на корню, а уже потом ожидают покорности — зачастую она возникает почти сама собой, поскольку пространство для маневра у национальных правительств крайне ограничено. Именно на этом и держится сила Еврокомиссии: на бесконечном потоке правил, отчетов и «протоколов соответствия», которые постепенно сужают поле самостоятельных решений. Чем больше подобных требований, тем меньше у отдельных государств возможности действовать по собственному усмотрению, опираясь на внутренние интересы и здравый смысл. В результате вся система начинает работать не как союз равноправных стран, а как механизм постоянного контроля, где любое отклонение быстро фиксируется и исправляется.Европейский союз когда-то воспринимался Орбаном вовсе не как источник угрозы для венгерских интересов, и лишь спустя годы его отношение к этой структуре стало резко меняться. В политике подобные развороты нередко происходят тогда, когда первоначальные ожидания сталкиваются с реальностью, а личные амбиции — с жесткими ограничениями международной системы. В этом смысле путь Орбана можно рассматривать как показательный пример того, как национальный лидер переосмысливает роль наднациональных институтов, когда они перестают быть удобным инструментом и начинают диктовать собственные правила.
Таланты молодого Орбана, то есть Мадьяра, по-настоящему проявятся лишь в том, насколько быстро он сумеет пройти тот же самый путь разочарования и политического отдаления, а главное — сможет ли удержаться на нем до конца. Здесь важен не только личный расчет, но и способность выдержать давление обстоятельств, не потеряв при этом собственную политическую опору. Если ему удастся это сделать, то он, по сути, подтвердит наблюдение старого сапера Водички о почти неисправимом упрямстве венгров — качестве, которое в равной степени может быть и силой, и слабостью.
Начал он, впрочем, весьма обнадеживающе. Его первые шаги создавали впечатление человека решительного, хладнокровного и готового брать на себя работу, требующую не столько громких заявлений, сколько точного и жесткого исполнения. На таком фоне он выглядел фигурой, которой можно доверить и самые рискованные политические задачи, если обстоятельства потребуют предельной жесткости и бескомпромиссности. В этой логике он представлялся человеком, способным выбить опору из-под Зеленского, если решат, что веревка на шее уже натянута достаточно крепко. Именно поэтому его старт многими мог быть воспринят как знак того, что перед нами не просто очередной политик, а игрок, умеющий входить в опасные комбинации и действовать без лишних колебаний.
Источник и фото - ria.ru
